Как сделать петлю на петлю да птиц

Как сделать петлю на петлю да птиц
Как сделать петлю на петлю да птиц
Как сделать петлю на петлю да птиц
Как сделать петлю на петлю да птиц
Как сделать петлю на петлю да птиц

Представляемая здесь поэма в прозе написана Ричардом Роузом вскоре после опыта мистической смерти, пережитого им в тридцать лет. Этот «отчёт», сделанный «по горячим следам», является как бы энциклопедией всех тех метафизических вопросов и констатаций, на звездопад которых разрывается личность в момент просветляющего прохождения смерти. Это – последнее страстное сверкание принципов ума, перед тем как останется лишь Пустота... из которой исходит всё... и которая и есть – Всё.

Немногочисленные строки поэмы прямо-таки вибрируют от мистического напряжения, с которым метафизическое выражается в лирическом и наоборот, позволяя прикоснуться к духовному опыту как к живой мистерии, а не коллекции сентенций. Именно благодаря обращённости и к уму, и чувству на той глубине, где они соединяются, текст легко может послужить вхождению в высокую медитацию.

И кто знает: не сохранилась ли и в переводе толика тех страшных очищающих вибраций, пропущенных Роузом через себя и впоследствии отбросивших отблеск на язык в виде поэмы?

Поскольку в поэме фигурируют детали, непонятные без знакомства с обстоятельствами описываемого опыта, для прояснения его внешней канвы приведены несколько выдержек из разных источников. Более обстоятельно о Ричарде Роузе и его опыте можно прочесть в книжке Дэвида Голда «За Абсолютом».

Оригинальный текст, с которого сделан перевод, сведён из нескольких источников, имеющих незначительные расхождения. Поэма написана в 1947 году.

Excerpted from “Peace to the Wanderer. The Philosophy and Friendship of Richard Rose" by Robert J. Martin:(www.searchwithin.org/download/peace_to_the_wanderer.pdf)

(из «Мир Страннику. Философия и дружба Ричарда Роуза.» Роберта Мартина)

A day or two after I received the above letter, I got a card from Rose. viz. “Am in trouble. Will arrive Cleveland 8:00 P.M. the 19th. Meet me at Greyhound station.” This was dated in Seattle as May 15th. When he arrived, we visited together for a couple of days. It appeared that he had experienced an overwhelming spiritual or psychological trauma just after his breakup with Jeanne. So cataclysmic was this that he had some fear of having abruptly plunged into insanity.

By this time of our lives both of us had some familiarity with claims of higher consciousness in which valid contact with reality might occur. As a result of DeLong’s urging, I had been a member of the Rosicrucian Order, AMORC, for over a year, and had read Sadhana by Tagore, At the Feet of the Master by Krishnamurti, and Isis Unveiled by Blavatsky. Rose had read a number of books on Yoga and had engaged for some time in Yoga practice. I believe both of us were familiar with Cosmic Consciousness by Bucke.

RS and I concurred in the conclusion that he had undoubtedly had an experience of Cosmic Consciousness. Not with the organic eye, but with an inner eye in a fully visual manner, he had observed the incredible panorama of objective nature spread out and frozen in Space-Time. He, as an abstract observer, was directly aware of and anguished for that miniscule ripple in the phantasmagoric fabric that was the mortal Richard Rose. And he could see it was as though he was not, and the other frozen wavelets that were his friends and family, he could see that it was as though they also were not. It cannot be too strongly emphasized that this experience was not a series of thoughts, but was a “visual” experience.

But there was more. A point came during this transcendent vision when all particularized visual percepts dissolved, leaving neither light nor darkness nor any verbalizable substratum, but only that Void which is infinitely Full! That Nirvakalpa Samadhi into which Ramakrishna was plunged by Totapuri.

A couple of months after this visit Rose tried to write – at least what could be indicated by words–about this profound experience. At this place is where this description logically belongs, and so following is his “Books of the Absolute.”

...Через пару дней после того письма (посланного 11 мая 1947) я получил открытку от Роуза: «У меня проблемы. Приеду в Кливленд 19-ым в 20-00» Она была датирована 15 мая. После его приезда, мы встречались в течение пары дней. Оказалось, что он получил сильнейшую духовную или психологическую травму сразу вслед за его разрывом с Дженни. Это была такая катастрофа, что он боялся сойти с ума в какой-то момент.

К этому времени мы оба знали, что повышенное сознание является тем условием, при котором надежный контакт с реальностью только и может случиться. По настоянию Делона я больше года состоял членом ордена Розенкрейцеров, читал «Садхана» Тагора, «У ног мастера» Кришнамурти и «Разоблаченная Изида» Блаватской. Роуз прочел несколько книг по йоге и какое-то время ее практиковал. Уверен, мы оба были знакомы с «Космическим сознанием» Бака.

Роуз и я сошлись на выводе, что у него, несомненно, был опыт космического сознания. Не физическими глазами, а внутренним видением, вполне в визуальной манере, он созерцал потрясающую панораму объективной природы, простертой и застывшей в пространстве-времени. Он, в качестве отвлеченного наблюдателя, непосредственно воспринимал – и испытывал страдание от этого – мельчайшую пульсацию той фантасмагорической материи, каковой являлся смертный по имени Ричард Роуз. И он видел эту материю так, как будто его не существовало, и другие застывшие вибрации, которыми были его друзья и семья, воспринимались так, как будто и их не существовало. Невозможно чрезмерно подчеркнуть тот факт, что этот опыт был не серией мыслей, а «визуальным» восприятием.

Но было и большее: момент, наступивший, когда отдельные визуальные объекты растворились и после них остался ни свет, ни тьма, ни какой-либо вербализуемый субстрат, а только та Пустота, что является бесконечной Полнотой! Это – нирвикальпа самадхи, в которое Тотапури погрузил Рамакришну.

Пару месяцев спустя Роуз попытался описать – насколько он может быть описан словами, – свой глубокий опыт. Это описание, названное «Книги Абсолюта», следует ниже.

Excerpted from The Direct-Mind Experience by Richard Rose.

(из «Непосредственный опыт ума» Ричарда Роуза)

It occurred in Seattle, Washington -- I was thirty years of age at the time and I had been fed-up several times with what I was doing. I had been into yoga and other things, and several times between the ages of twenty-eight and thirty I had given it up and wished I could go out, get drunk, and forget about it. In fact, I had gone to Seattle to get married and I was going to chuck the whole thing. I said, ‘If I get married, I’ll throw it out -- forget about it.’

But while I was there I picked up a job, and again I gravitated down toward the library. I’m back down there reading books on yoga, and doing my yoga exercises -- trying to marry the two, the mundane world, and this mental drive that I had. I think that this was the catalytic factor that caused the experience -- trying to bring these two together. I could be wrong.

I had a room in an apartment hotel of sorts, and I would come home every day, sit up on the bed with my feet tucked up under me, meditate and think. So this particular day I sat there -- and I started to get a pain in the top of my head, right in the center of the top. The pain got worse -- in fact it got so bad that I started weeping.

Tears started to come out of my eyes. I couldn’t stand it, and I thought, ‘Oh boy, three thousand miles from home and I’ve got to blow my stack. That’ s what is happening.’ I thought that I would have a stroke or possibly go crazy. Because I didn’t think that it would just stop on its own.

But I was aware at the peak of this pain of going out the hotel window. I was aware of actually seeing people who were on the street at the time, except that I was above them. This was in daylight, incidentally, it wasn’t night. My window looked out toward the Cascade Range of snowcapped mountains. And I watched this just as if I were in an airplane, passing underneath me.

And then there was sort of a time flipover, in which I was no longer over the Cascade Range -- now I could see all of humanity. I knew that all I had to do was look wherever I wanted, and I could see any man who ever lived or would live. There was no such thing as time. These people were all living now -- all I had to do was to check them out, if I wished.

So I looked and I saw myself. I could see myself struggling down there -- Richard Rose -- I could see his whole life pattern. I’m still in a sort of astral projection form, I’m still much attached to the body, to these people, and I feel a tremendous amount of grief. A tremendous amount of sadness for this seemingly senseless struggle.

Then I realized that I was both humanity and my individual self, and that I was everything. And in an instant I realized that humanity didn’t exist and that I didn’t exist. But that I did exist in nothingness and everythingness, infinitely. And how long this lasted I had no way of checking, because I was alone and when I came back it was rather traumatic. And I stayed that way for several days, because it is as difficult to come back as it is to go into it.

Это случилось в Сиетле, штат Вашинтгтон, – мне было тридцать и уже несколько раз я пресыщался тем, что делал. Я занимался йогой и прочими вещами и несколько раз между двадцатью восемью и тридцатью годами сдавался и хотел бросить, напиться и забыть обо всем этом. В действительности, я и в Сиетл-то прибыл, чтобы жениться и всё переменить. Я сказал: «Женившись, отброшу это всё – забуду.»

Но пока я был там, то возобновил занятия, и снова устремлялся в библиотеку. Я возвращался к чтению книг по йоге и к йогическим упражнениям, – пытаясь услужить двум господам: земному миру и умственному зову, который я слышал. Думаю, что эта попытка усидеть на двух стульях сразу и оказалась катализатором моего опыта, но могу ошибаться.

У меня была комната в чём-то вроде отеля и каждый день я приходил домой, садился на кровати, подвернув под себя ноги, медитировал и размышлял. Итак, в тот самый день я сел так, – и у меня в макушке возникла боль, прямо в центре ее. Боль усиливалась и стала такой, что я заплакал.

Слезы побежали из моих глаз. Я не мог остановить их и подумал: «Ох, парень, до дому три тысячи миль, а тебе рвёт крышу. Вот, что это такое.» Я решил, что получил удар или, вероятно, схожу с ума. Поскольку не думал, что это прекратится само собой.

Но на пике боли я осознал, что выхожу из гостиничного окна. Я сознавал, что по-настоящему вижу людей, бывших на улице в это время, с тем, однако, отличием, что я смотрел на них сверху. Это было, кстати, днём, не ночью. Моё окно выходило на Каскадный хребет снежноверхих гор. И я видел хребет так, словно находился в пролетавшем над ним самолёте.

А затем случилось что-то вроде временного сбоя, в котором я уже был не над Каскадным хребтом, а обозревал всё человечество. Я знал, что всё, что мне нужно делать, – это посмотреть, куда захочу, чтобы увидеть любого человека, когда-либо жившего или будущего жить. Все люди были теперь живыми и всё, что мне нужно было – это рассматривать их, если я того хотел.

Так, я посмотрел и увидел себя, – себя, борющегося там внизу, Ричарда Роуза, – мне был виден паттерн всей его жизни. Я был всё еще в образе астральной проекции, всё еще слишком привязан к телу, к этим людям и испытывал бездонное горе. Бездонную печаль от этой, по-видимости, бессмысленной борьбы.

Тут я понял, что являюсь одновременно и человечеством, и индивидуальным «я», и что я – всё. И тотчас понял, что человечества не существует и я не существую. Но, что я бесконечно существую в небытии и во всеобъемлющести. Сколь долго это продолжалось, у меня не было возможности узнать, потому что я был один и возвращение было мучительным. Я оставался так несколько дней, поскольку возвращаться так же трудно, как и входить туда.

Excerpted from the transcription of Richard Rose’s April 28, 1984, lecture in Akron, Ohio.

(из лекции Ричарда Роуза в 1984 в Арконе, Огайо)

Question: Would you describe your experience?

Rose: What do you think it will do?

Q: I would just like to know.

Rose: I don't mind talking about it -- but it could be fairy tales. It's something I can't validate for you. And I don't know that it's something that somebody should copy.

The bad thing about -- it's just like reincarnation. Many of the teachers of the East, when you approach them about the idea of reincarnation, to them it immediately is an excuse for procrastination<...>

And I got a pain in the top of my head. It was unbearable<...> Well, I went unconscious, to a degree, in that I lost the body on the bed. It was daylight yet<...>

And I went out the window -- out this hotel window -- and I could see the people on the street, just as clearly as if everything were just as it was<...> I was gaining altitude. And when I looked down -- I was watching this all the time I was going -- but when I looked down, the whole scene changed. I had lost this whole dimension. And that's when I saw -- the mountain became just piles of humans, millions, struggling, trying to get a little bit of altitude.

And then I experienced nothingness. I found oblivion. And it was really a shock. I thought, "Oh boy, you wanted the answer -- and it's nothing." But in the middle of that, while I was doing this, while it was happening, I knew I was watching it. Аnd then I realized the watcher.

The scene, the view, is not the viewer. That which is, is the viewer. If you look at your body, if you look at your progress, that isn't you. The viewer is you. The awareness behind, all the time. That type of awareness, when you contemplate it, it's not really consciousness. You feel -- you don't think. Awareness doesn't imply thought. And, in some respects, the relative thought does disappear. But that awareness always remains.

And I knew, in the middle of this, that I was observing the whole thing. And that's when I knew I was immortal. I was nothing, and I was everything -- simultaneously.

Q: Was this God?

Rose: I felt that if this is God, he'd be lonely.

Q: Was this a death experience?

Rose: It's death, and you don't encourage it. It came to me one other time, and it wasn't as traumatic because I knew what was happening. But it's still -- there's a Zen saying: Before you have the experience, the hills are hills and the valleys are valleys; and during the experience, they are no longer hills and valleys; but once you return, again once more the hills are hills and the valleys are valleys.

In other words, you've got to enter into the play. This is a stage play. You've got to come in and assume the mask of life until you're ready to check out. You have to eat and drink and whatever is necessary. If you're sick, you take pills<...>

Q: (Inaudible.)

Rose: Yes, you might call it that. The valleys are once more valleys, but you're never quite the same. That's the reason I hesitate to talk about it. When I first came back from Seattle, I talked with Andy's mother and dad [i.e., Rose's friend Bob Martin and Bob's wife] about this happening.

And the funny thing about this is -- his dad is a very extensive reader in Buddhist philosophy, and he knew a tremendous lot about books on the subject, and he had a hunch about what had happened. But his mother made a remark I'll never forget. She was just a young one at the time -- I don't think she was over twenty years of age. She said, "Dick, I think you lost your ego." I didn't realize this until much later, that was the procedure -- that my egos had collapsed.

Q: (Mentions the head pain.)

Rose: I think I had help. Something worked on my head to kill me, so to speak; to kill the mundane mind. The mind has to die<...>

Q: Was there pain when you came back into your body?

Rose: The pain was when I was leaving. The pain got so intense that I left my body.

Q: I have astral-projected and never experienced any pain.

R: See, this is something a little different I think from astral projection<...> Most astral projection, if you notice, is limited to the geography here.

Q: About losing your ego -- the ego that you're talking about is your will to survive, or your life. You left your life -- something happened, and you died. That's the difference between astral projection and this.

R: The thing that I faced, number one, was -- I had a lot of little, real lousy, egos that I was trying to put across at the time. But also in the process, when I was sitting there and I knew that death was approaching, I had to face the fact, very quickly, that all of a sudden I was going to be possibly zero.

In a natural death, when a person dies slowly, they go through that change. And I went through it rapidly. I accepted death, knowing that very possibly it could be zero. You have no choice. Any bit of protoplasm -- animals do the same thing when they realize that they're going to be killed. Nature has the sedative<...>

I know there's a difference between whether I astrally stepped out of my body and went to see somebody I knew. (That would be a nice little trip, but I would say also that a bus ticket is cheaper.) It's not as traumatic. To go through this -- you can't plan it -- there's no way you can plan it -- because you'd have to put yourself in a state of mind in which you would be beyond relativity, beyond concern.

Зал: Могли бы описать ваш опыт?

Роуз: Как вы думаете, что это даст?

Зал: Я просто хочу узнать.

Роуз: Я не против поговорить об этом, но это могут быть сказочки. Тут что-то, ценность чего я не могу передать вам. И я не знаю, должен ли кто-то это копировать.

Негативный момент тут такой же как с реинкарнацией. Для многих учителей на Востоке, когда вы приходите к ним с идеей реинкарнации, это моментально предстает извинением безделья<...>

И я ощутил боль в макушке. Непереносимую боль<...> В некоторой степени я утратил сознание, оставив своё тело на постели. Было ещё светло<...>

И я вышел из окна – из окна гостиницы – и я видел людей на улице так же ясно, как если бы всё было обычным<...> Я набирал высоту. И когда я смотрел вниз – я наблюдал всё время, пока это длилось, – картина переменилась. Это измерение исчезло. И пока я смотрел, гора превратилась просто в скопище людей, миллионы, борющихся, старающихся забраться немного выше.

И тогда я пережил небытие. Я обрёл забвение. И вот это было настоящим шоком. Я подумал: «ох, парень, ты хотел ответа? – это ничто.» Но в разгаре этого, пока я это думал, пока это происходило, я понял, что наблюдаю это. И тогда я постиг наблюдателя.

Сцена, зрелище – это не зритель. То, что есть, – это зритель. Если вы смотрите на своё тело, следите за своим развитием, то – это не вы. Зритель – вы. Осознавание – позади, всё время. Этот род осознавания, если его рассматривать, на самом деле – не сознание. Вы чувствуете, а не думаете. Осознавание не предполагает мышления. И в каком-то смысле, относительное мышление исчезает. А осознавание остаётся всегда.

И в кульминации происходящего я понял, что наблюдаю всё это. Вот, когда я узнал, что я бессмертен. Я был ничто и я был всё – одновременно.

Зал: Было ли это Богом?

Роуз: Я чувствовал это так, что если это Бог, то он одинок.

Зал: Это был опыт смерти?

Роуз: Это смерть и в ней мало приятного. Она потом приходила ко мне ещё раз, но уже не была столь травмирующей, потому что я знал, что происходит. И тем не менее, как говорят в дзен: до опыта горы – это горы, долины – это долины, а после возвращения горы – снова горы, долины – снова долины.

Другими словами, ты вынужден вернуться в игру. Это ведь – сцена. Тебе приходится вернуться и носить маску жизни, пока не будешь готов к уходу. Тебе приходится есть, пить и всё прочее. Если болеешь – пьёшь таблетки<...>

Зал: (неразборчиво)

Роуз: Да, можно и так сказать. Долины – снова долины, но ты уже никогда не тот же. По этой причине я не очень склонен говорить об этом. Когда я вернулся из Сиетла, то говорил о случившемся с Бобом Мартином и его женой.

И забавная вещь: он был обширно начитан в буддийской философии и знал невообразимое число книжек на эту тему, и у него было кое-какое представление насчёт происшедшего. Но его жена сделала замечание, которое я никогда не забуду. Она тогда была очень молода, думаю, не старше двадцати. И она сказала: «Дик, я думаю, ты утратил своё эго.» Я ещё долго потом не понимал, что случилось именно это: мои эго разрушились.

Зал: (насчёт боли в голове)

Роуз: Я полагаю, что мне помогали. Нечто воздействовало на мою голову, чтобы меня, так сказать, убить – убить мой земной ум. Ум должен умереть.<...>

Зал: Была ли боль когда вы вернулись обратно в тело?

Роуз: Боль была при выходе. Боль была такой, что я покинул тело.

Зал: Я осуществлял астральную проекцию но никогда не испытывал боли.

Роуз: Видите ли, я думаю, это несколько иное, нежели астральная проекция<...> Обычно астральная проекция, если вы заметили, имеет географическую привязку.

Зал: Насчёт утраты вашего эго. Эго, о котором вы говорите, – это ваша воля жить, ваша жизнь. Вы покинули вашу жизнь по некоторой причине и вы умерли. Вот, чем это отличается от астральной проекции.

Роуз: Первое, с чем я столкнулся: у меня было множество мелких, откровенно дрянных эго, которые я в то время пытался прикончить. Но вот тогда, когда я сидел там и знал, что наступает смерть, мне пришлось осознать – и очень быстро – тот факт, что внезапно мне предстоит превратиться в ничто.

При естественной смерти, когда человек умирает медленно, он проходит через это изменение. А я прошёл его в ускоренном темпе. Я принял смерть, зная, что, весьма возможно, это – ничто, ноль. У тебя нет выбора. Всякая единица протоплазмы, животные делают то же самое, когда понимают, что их сейчас убьют. У природы есть успокоительное<...>

Я знаю, что тут есть отличие от астрального выхода из тела с тем, чтобы отправиться на свидание с кем-то знакомым. (Это была бы милая прогулка, но, скажу, что билет на автобус дешевле.) Это не так травмирует. А вот пройти через то, – вы не можете то спланировать, – нет возможности планировать, поскольку вам предстоит ввести себя в такое состояние ума, где вы будете вне относительности, вне заинтересованности.

Excerpted from The Albigen Papers by Richard Rose

(из «Документы Альбигена» Ричарда Роуза)

The experience described, -- had all the symptoms of sorrow and despair, which changed as I progressed in the experience. I tried than to convey the unusual conviction that settled upon me, and do not think that it can ever be said better with any other words, by me.

It happened when I was [thirty] years of age. I had reached a sort of culmination of physical desire and spiritual frustration.

I was playing the drama of life with one face, and was looking eagerly to heaven with the other. I came apart at the seams very quickly. It was almost as though a chemical catalyst had been dropped into my mind. At the time, I was sure that I was going insane<...>

I did not do anything rash. I had no reason to. I had no reason to do anything. While the ego is being melted, there is no joy. Sorrow permeated my whole being <...> sorrow for myself and for humanity. The distress became almost unbearable, and it came upon me from the field of my mind, not from emotion<...>

The initial attachment for myself became the prime source of my sorrow. I met myself face-to-face, and the division shocked me. Everything upon which I looked had a different meaning and aspect from previous comprehension, and was impossible to convey in language. Things in their essence are tangible only to mind-essence, and not tangible to the mind of everyday cognition. Somewhere in the being of man there is an eye that must be open. We open it by closing all eyes or egos<...>

Years went by, and with the years, my conceit began to shred away. When I reached thirty years of age, I decided that I had been kidding myself. My intense hunger for Truth was waning. I was not sure of anything except that which I could see in the mirror, and that image was not faring too well in the hands of time. Then came the accident, or the event which is referred to as cosmic consciousness. It is important to remember that this was an accident. I had never met anyone previously who had that type of experience. My previous preconceptions about spiritual awakening were the result of readings of lives of mystics, and their glowing personal accounts. These readings brought me to the expectation that enlightenment was coincidental with overwhelming joy.

The fact that I experienced almost the opposite of that which I expected, convinces me that wish was not a father to the result. In other words, the state spontaneously evolved<...>

I remained relatively stunned for several weeks. The world was still a very strange place. The people moved about like robots, but gradually they became people again. Then I found a kind of gentle amusement in the apparent foolishness of their aimless scrambling<...>

My objective then, was to write a poetic book. The physical world had now become very beautiful to me. It was as if I had died, and had come back to life, to a drama with new meaning<...>

Then one day I began to write my feelings about the strange experience. Previously I had avoided writing anything down because I felt that there was no use in trying to describe it or account for it. I used an emotional medium to describe that which ultimately was without emotion, -- that which gave way to nothingness. I called this writing, The Three Books of the Absolute.

They were written automatically. They were not composed. I just began writing, and my thoughts flowed through the typewriter. I did not realize completely at the time that my experience came under any mystical category, or had any label known to the general public.

Описываемый опыт имел все симптомы скорби и отчаяния, изменявшиеся по мере моего продвижения сквозь опыт. Я потом попытался передать ту исключительную убеждённость к которой пришёл, и не думаю, что мог бы сделать это лучше.

Мне было тридцать, когда это случилось. Я пребывал в некой кульминации физического желания и духовного разочарования.

Одной половиной я играл драму жизни, а другой – жадно искал небес. Очень скоро я стал расползаться по швам. Это было так, как если бы в мой ум был вбрызнут химический катализатор. Тогда я был убеждён, что схожу с ума<...>

Я не сделал ничего опрометчивого. Для этого не было причины. У меня не было причины вообще что-либо делать. Когда растворяется эго, это не сладко. Скорбь проникла всё моё существо … скорбь о себе и человечестве. Страдание стало почти невыносимым и исходило оно из области ума, не эмоциональной сферы<...>

Исходная привязанность к себе стала основным источником моей скорби. Я встретился с собой лицом к лицу и был шокирован этим разделением. Всё, на что ни падал мой взгляд, имело вид и значение, отличные от прежних, и их невозможно было выразить словом. Вещи в своей сути – реальны для сути ума, но неуловимы для повседневного ума. Где-то в человеческом существе есть око, должное быть открытым. И мы открываем его, закрывая все глаза и эго<...>

Проходили годы и с ними таяло моё самомнение. Достигнув тридцати, я счёл, что надул себя. Моя острая жажда Истины ослабла. Я не был уверен ни в чём, за исключением того, что видел в зеркале, – а видимое там не слишком хорошо чувствовало себя в руках времени. Тут-то и произошёл случай или событие, которое связывают с космическим сознанием. Важно помнить, что это была неожиданность. Я никогда раньше не встречал никого, кто имел такой опыт. Мои прежние представления о духовном пробуждении сложились в результате чтения о жизнях мистиков и их восторженных рассказов. Это чтение сформировало во мне ожидание, что просветление совпадает со всепоглощающей радостью.

Тот факт, что испытанное было почти противоположно моим ожиданиям, убеждает меня в том, что не желание оказалось отцом моего опыта. Другими словами, состояние было спонтанным<...>

Ещё несколько недель я оставался в некотором потрясении. Мир по-прежнему казался крайне странным местом. Люди вокруг двигались как роботы, но постепенно они снова стали людьми. Так что, в явной нелепости их бессмысленной возни я даже обрёл некоторое развлечение<...>

Моей целью стало – написать поэтическую книжку. Физический мир теперь предстал для меня во всей красоте. Было так, как если бы я умер и вернулся к жизни, к драме, исполненной нового смысла<...>

И в один день я стал описывать мои переживания насчёт того странного опыта. До этого я избегал записывать что-либо, поскольку чувствовал, что нет проку в попытках описать его или отчитаться в нём. Я прибегнул к посредству эмоций, чтобы описать то, что было исключительно внеэмоциональным, – то, что открыло путь в небытие. Получившийся текст я озаглавил «Три книги Абсолюта».

Они были записаны автоматически. Они не сочинялись. Я просто начал печатать и мои мысли потекли через машинку. В то время я совершенно не понимал, что мой опыт подпадает под какую-то мистическую категорию или имеет общепринятое именование.

Book I

Книга I

Out of the valley of the river came a wanderer. Peace was in his eye and his soul was wrapped in Nirvana. Peace to the wanderer.

O Eternal Essence, I was that wanderer. I it was who left the gardens of tranquility that I might labor for Truth.

I sought Thee, O Eternal Essence, in the grottoes and in the tabernacles. I called out thy name to the stone ears of statues. And thou answered not.

I sought thee, O Eternal Essence, in the lips of sages, in the mysterious code of the Arcana, in the words of saviors, and in the ether of the Cosmos. And Thou answered not.

I sought Thee in the voice of nature. I looked for Thee in the footprints of animals, in the habits of birds. I listened for a revelation in the murmuring of waters and in the soft moaning of the forests. I laid my ear against the roaring cataracts and bared my head to the tempests. But Thou answered not.

I have sought Thee, O Eternal Essence, within myself. I have sought Thee in my mind with my mind until I was cursed with confusion. And I saw Thee not.

Then, O Eternal Essence, I sought Thee whence I came. I sought Thee in my womb. As the wild beast flees from the elements into his cavern where his wild dam littered him, so I fled the darkness of my clay. And naught did I find but the turbulence of my imagination. There in chaotic pattern did I find the seeds of all confusion that pretended to be wisdom. Where man was born was also born his gods. Where man was born was also born his demons. And where in glorious pain man first raised his foetal head, there too in ignominious joy was he devoured.

My eyes are extinguished although I see the earth beneath me. And my ears are destroyed and my mouth speaks no words for my feet carry me through a realm that needs no language. And my mind is silent and humble in its dismay, and all within that House there is not one thought. And within that House is heard the painful tolling of a tiny silver bell, and within that dome is felt the surge of mighty roaring tides that will not be stopped.

For the keeper of the House is gone, and all that remains testifies that he never was. Exploding thunder shakes its walls, and heaven and hell are within its region. For All is within that House, swelling it to burst its comprehension. All joy is here, and all joy is pain, torturing the House that cannot contain it.

All of joy is tears, and the world will not contain the reaving sorrow of this House. All this House is fire, straining to burst forth until these walls stand no longer.

O lamentation of lamentations, has thy agony no tongue? O sorrower in the spaces of desolation, who shall hear thy anguish, and unless it be heard, how shall the pain be stopped?

I, O Eternal Essence, beseech Thee, – where within Thee have I dissolved myself?

Where are prisoned those who follow love? Where have I left my I-ness, and now having left it, who is it that cries out to Thee? Where is the dirge of sorrow that is all that remains of me? Who feels this pain that burns and consumes, yet is felt not by I-who-am-no-more? Who is it that looks from the windows of my mansion like a strange prowler? Who is it that hears and hears not, that yearns for life and lives not, that seeks out death and dies not....?

O Ever-Allness, what is Thy pleasure in my sorrow? Thou hast damned me to thoughtlessness, and yet I cannot leave off thinking, and still my thoughts are not words. Thou hast robbed me of my soul and mind, and my body laments for all ages, for my body dies not nor yet walks among men. Thou hast delivered me from my ego, and what is there that remains? O Ever-Allness, forever insensate, pitiless to entreaty, speechless to my prayers, – weep Thou with me for I am of Thee....and all that remains of me is Thee.

What is the magnitude of Thy nothingness! O what are the limits of Thy plentitude!....What is the thunder of Thy silence!....How quiet are Thy cataclysms! Thus shall I sing the praises of myself.

Peace to the wanderer!

Из речной долины пришел странник. Покой был в его взоре, душа была погружена в Нирвану. Мир – страннику.

О, Вечная Сущность, я был тем Странником. Тем я был, кто оставил сады безмятежности, чтобы добыть Истину.

Я искал Тебя, о, Вечная Сущность, в пещерах и скиниях. Я выкрикивал твое имя в каменные уши статуй. И не ответила ты.

Я искал тебя, о, Вечная Сущность, на губах мудрецов, в таинственном шифре арканов, в словах спасителей и в космическом эфире. И не ответила ты.

Я искал Тебя в голосе природы. Высматривал Тебя в следах зверей и повадках птиц. Ловил откровений в плеске вод и шелесте лесов. Гремучим водопадам подставлял уши и бурям открывал свою жизнь. Но не ответила Ты.

Я выискивал Тебя, о, Вечная Сущность, внутри себя самого. Я выискивал Тебя в уме с помощью ума, пока не оказался в мучительнейшем замешательстве. Но Тебя не увидел я.

Тогда, о, Вечная Сущность, я искал Тебя там, откуда пришел. Я искал Тебя во мраке утробы. Как дикий зверь в ненастье прячется в убежище, где самка некогда родила его, так я убегал в темноту моей плоти. И ничего не обрёл я, кроме буйства воображения. Там, на пути хаоса, обрёл я семена всех заблуждений, которые представлялись мудростью. Где родился человек, там родились и его боги. И где человек родился, там же родились и его демоны. И где в торжественной муке человек впервые поднял свою младенческую голову, там же был он в постыдном наслаждении растерзан.

В глазах моих темно, хоть и видна земля под ногами. Уши оглохли, а язык онемел, пока ноги несут меня через область, где слова не надобны. От испуга мой ум присмирел и утих, и во всём этом Доме не сыщется ни мысли. Внутри Дома слышен болезненный звон серебрянного колокольчика, под сводом неистовствует биение мощных волн, не ведающих покоя.

А смотритель Дома исчез, и то, что осталось, свидетельствует о том, что никогда его и не было. Раскалывающий гром сотрясает стены Дома; и небеса, и ад пребывают в его пределах. Ибо Всё содержится в этом Доме, раздувая его и стремясь взорвать его сознание. Здесь – весь восторг, и весь восторг – боль, терзающая Дом, который не может его вместить.

Всё, исходящее из восторга, – суть слезы; и целому миру не вместить опустошающую скорбь этого Дома. Весь этот Дом – огонь, стремящийся вырваться наружу, пока эти стены не рухнут.

О, вопль из воплей, найдутся ли слова для твоей муки? О, страдалец в мирах одиночества, кто услышит твою тоску, и если она не будет услышана, как сможет мучение прекратиться?

О, Вечная Сущность, у Тебя вопрошаю: где в Тебе я растворился?

Где пленены те, кто следует любви? Где я оставил своё «я» и, лишившись его, кто же теперь тот, кто вопиет к Тебе? Где песнь скорби, что только и осталась от меня? Кто испытывает эту боль, которая сжигает и снедает, – всё ли ещё чувствую её – я-которого-больше-нет? Кто – тот, кто выглядывает из окон моего дворца словно неизвестный вор? Кто – тот, кто слушает и – не слышит, кто жаждет жить и – не живёт, кто ищет смерти и – не умирает...?

О, Всегда-и-Вездесущее, что Тебе радости в моём горе? Ты ввергло меня в бессмыслие, и всё же я не могу перестать думать, хотя мои мысли так и не стали словами. Ты отняло у меня и душу, и разум, и тело моё стонет во всякое время, поскольку оно ни среди живых, ни среди мертвых. Ты освободило меня от эго, но что такое то, что осталось? О, Всегда-и-Вездесущее, всегда бесчувственное, глухое к мольбам, безответное к моей молитве, – Ты плачь со мной, поскольку я – часть Тебя... и всё, что от меня осталось, это – Ты.

Каково же величие Твоего небытия! О, где же пределы Твоему изобилию!... Сколь громогласно Твое безмолвие!... Сколь тихи Твои потрясения! – Так буду петь я хвалы самому себе.

Мир – страннику!

Book II

Книга II

Who shall hear of Moses, Gautama or Amenhotep, if hearing is not? Although Jesus weeps and Socrates drowns, who shall hear their anguish if there is not hearing?

Who shall know of love and godliness, of peace and serenity, if knowledge is not?

Who shall not perish in the heavy seas of forgetfulness if knowledge is not....Though his convulsions and agony for life be mountainous, – shall he not perish....?

Though the worlds scream from their vertiginous orbits, how can they cast themselves up or down while knowing is not....Though the stars roar in anguish at their distances, who shall know of their roaring?

How can the atom know of the sea....How shall the atom know of the universe....?

How shall the spaces know of their nothingness....How shall nothingness hear the agony of nature that cries out against it....?

Where, where is where....? Why, why is why....? Where O wise among wise, is when....? In what drifting sandheaps are its footprints....? In what continuum is etched its lightning rate like music etched on ice?

Who, who is who....? Can the sage, more than the fool, say that which is being....and among beings, who are what? Is the spark an entity, or is it merely part of the flame, and is the flame only illusory heat, or does it live?

Is not man a question asking questions, frustrated by the unanswered, laboring to answer himself....and creating a mountain of questions in the answer....yet who shall know?

Who shall know the circle that has no radius, and who shall know the point that is a line of infinity....?

Where is maya....If all is maya, who, knowing, sees this illusion? Is not his knowing also maya....?

In what pitiful hells are the wise....In what blackest abysses are the oblivious ignorant....?

How shrill is the hunger of inertia, – how maddening the stupor of extinction that comes from action?

O wise and foolish, look about you in your joys. Where are the joys of yesterday....and being gone, did they ever live? Did you enjoy, or was it another's lips that drained thy cup?

Hear the voice of shadows....Look about you into the invisible memories of the ether. Where are they?

What matters it if the infant starves, – if the angel is raped, – or if the saint burns upon the spit? Are they not gone....is not the sorrow gone? And who shall remember....since knowing is not....Who can hear their anguish?

Where are the beautiful....Where is their beauty washed by the years....Where are the years drowned in the ocean of the Unknowing?

Think ye on the folly of light. Does it not perish when the eyes are closed? But the power over us by light is feared by man. He sleeps and dreams of darkness, and wakens, screaming into it....

Relax ye and die and leave the darkness, and enter the impassive pool of the Unknowing....

Who shall extol the memory of man that leaves him often before his life....Who remembers after life? If man forgets his infancy before his manhood is upon him, – what shall he remember hence....shall he remember nothingness? Desist and enter the pool of the Unknowing.

What is time, O mind....? Is it the number of steps in a day,....the number of thoughts in a step....? Then of the thoughts in a day, how many years of days would it take to know all that is known, and then how long – to know the magnitude of the Unknowing....and how many steps will take thee from here to there? Who shall anoint thy limbs?

Though he who forgets more seems greater than he who strived not and died in ignorance....who shall know....who shall know? Mourn ye for the hour when the cloud of the Unknowing passes and the falseness of light dazzles the eye. For the light is a liar unto Light, and the light is the darkness of the mind. Yet who shall know....?

I is dead. Death is dead and life has no living....All that remains is All.

I of the cloudier corpus is slain. It is slain that the "I" of the mind might live.

"I" of the mind is slain for the "I" of the spirit to live.

"I" of the spirit is slain that the spirit may come into its glory.

"I" of the spirit shrinks from the vanity of life. Space is upon it. Space towers above it, silently mocking its absence, and the spirit takes its leave like a thought....like the vapors and like the solitary sound that is heard not....

Eternity wanders through infinity like a blind minnow in an empty ocean whose bounds are limitless....Yet who can see its boundlessness?

Eternity probes itself like a blind idiot for it knows not its immensity, and it roars and rages in its madness because it cannot find its edges. Yet who can hear its roaring....?

And the candles of time are lit, and their wax congeals in cold spheres....but they burn so long and die so quickly that no man knows if they burn.

Eternity convulses in its pralaya, seeking for definition.

Death agonizes silently for motion....And all that remains is All.

O who shall hear of this anguish, for all that remains is All.

Кто услышит Моисея, Гаутаму или Аменхотепа, если слышанья – нет? Хотя Иисус в смертной тоске, а Сократ гибнет, – кто услышит их муку, если нет слышанья?

Кому узнать о любви и благочестии, мире и покое, если знания – нет?

Кто не сгинет в тяжких водах забвения, если знания – нет... Даже если его содрогания и муки в течение жизни возвышенны, разве не сгинет он?...

Хотя миры вопиют с их головокружительных орбит, как могут они что-то с собой поделать, когда познавания – нет... Хотя звёзды воют от тоски в своих далях, кому – знать об их вое?

Как может капля знать о море... Как атому узнать о вселенной?

Как пространствам узнать о своём собственном небытии... А как небытию услышать агонию природы, которая отчаянно выступает против него?...

Где, где это самое «где»?... Почему, почему есть «почему»? Где, о, мудрый из мудрых, находится «когда»?... На каких ползучих барханах его следы?... На какой материи запечатлелась его грозовая активность подобно музыке, запечатлевшейся на льду?

Кто, кто есть «кто»? Дано ли мудрецу, более чем глупцу, знать, что является живым... и которые среди живых существ – «кто»? Искра – сущность или просто часть пламени? а само пламя – призрачное ли тепло или оно – живое?

Не является ли человек вопросом, задающим вопросы? Он удручён безответностью, силясь ответить на самого себя... воздвигая гору вопросов в ответ... опять же: кому – узнать?

Кто постигнет круг без радиуса и кто постигнет точку, которая является бесконечно удаленной прямой...?

Где находится майя... Если всё есть майя, то кто, познавая, зрит эту иллюзию? Не является ли майей также и его познавание...?

В каких скорбных адах пребывают мудрые... В каких чернейших безднах – беспечные невежды...?

Сколь ненасытима алчная инертность, – до каких пор будет сводить с ума ступор угасания, следующего за действием?

О, мудрые и глупые, взгляните на себя в ваших радостях. Где вчерашние радости... теперь прошедшие, были ль они когда-либо настоящими? Ты ли наслаждался, не чужие ли губы прикасались к твоей чаше?

Услышь голос теней... Исследуй насчет себя невидимые хроники эфира. И где же они?

Что придаёт значение вот этому: голодает ребёнок... насилуют ангела... святого поджаривают на вертеле? Разве не исчезли они... не прошла ли боль? И кому помнить... когда нет больше познавания... Кто услышит их муку?

Где красавицы... Где их красота, смытая годами... Где годы, канувшие в пучину Незнания?

Поразмыслите об игре света. Не прекращается ли она, если закрыть глаза? А ведь власть света над нами отпугнута человеком. Он спит, видит сны из мрака и просыпается, крича в него...

Расслабьтесь и умрите, покиньте мрак и войдите в невозмутимый водоём Незнания...

Кто восхвалит человеческую память, что часто покидает нас прежде самой жизни... Кто сохраняет память после жизни? Если человек забывает своё детство перед вступлением в зрелость, – что он будет помнить после... помнить будет – небытие? Прекратите и войдите в озеро Незнания.

Что такое время, о, ум...? Есть ли это число действий, совершаемых в течение дня... число мыслей в течение действия...? Тогда, учитывая все мысли за день, как много лет составят дни, которые потребуются, чтобы познать всё, что познаётся? А теперь: сколько времени нужно, чтобы постичь размеры Незнания... и сколько действий потребуется, чтобы перейти отсюда – туда? Кто помажет мирром твои члены?

Хотя тот, кто забывает многое, кажется бОльшим того, кто не стал стремиться и умер в невежестве,... кому узнать... кому – знать? Оплакивайте час, когда уходит облако Незнания и фальшь света ослепляет глаза. Ведь свет – лжец в сравнении со Светом, и свет – мрак ума. И однако ж: кому – знать...?

Я мёртв. Смерть – мертва, а в жизни нет жизни... Всё, что осталось, и есть Всё.

«Я», которое от тёмного тела, – убито. Убито, чтобы смогло жить «я», которое от ума.

«Я», которое от ума, убито, чтобы жило «я», которое от духа.

«Я», которое от духа, убито, чтобы дух мог исполниться славы.

«Я», которое от духа, бежит суеты жизни. А над ним простёрто пространство. Пространство возвышается над ним, безмолвно пародируя его отсутствие, и дух исчезает словно мысль... подобно туману, подобно одинокому звуку, который не был услышан...

Вечность блуждает среди бесконечности словно слепой малёк в пустом океане, не ведающем пределов... И однако: кто бы мог видеть его беспредельность?

Вечность ощупывает себя будто слепой идиот, поскольку не ведает собственной необъятности, ревёт и неистовствует в безумии оттого, что не находит своего края. И однако ж: кто бы мог слышать её рев...?

И зажигаются свечи времени, их воск застывает в холодных сферах... но горят они так долго и умирают так быстро, что никто из людей не знает, когда сгорают они.

Вечность сотрясается в своей пралайе, ища определенности.

Немая смерть удушает движение... И всё, что осталось, есть – Всё.

О, кому же узнать об этой муке? – ведь всё, что осталось, это и есть – Всё.

Book III

Книга III

O Dream of Dreams, tell me, where is the Dreamer?

O Dream of Dreams of Dreams, tell me, where is the Dreamer?

O Dreamer, speak unto me, – in which of these Dreams wilt thou be found?

O Dreamer, speak unto me, art thou the dreamer in the Dream, or the dreamer of the Dream?

O Dreamer, answer me, – if thou speakest unto thyself, and hear the sound of thy voice, and reply unto it, – are there then two people speaking, or is it but one?

O Dreamer, answer me, – how many people are dreaming thy Dream?


O eternal spaces, art thou black or white....Is thy form clothed in light or darkness?

Reply unto me

Who walketh in wakefulness,

Knowing not if wakefulness be but an illusion of wakefulness,

Or if sleep be the door of the Absolute....

Or if sleep be the dreamer awake....


Speak unto me

Not in the ringing of my ears

That know not if such stridency be the dawning of new perception, –

Or the damnation of all that was real.


O world, where art thou, that but a second past, clung to my feet?

Where in space am I caught?

O love, where are thy children, – the friends of my youth?

Who has frozen them in the eternal ice until they stand in transient memory, seeming as statues....?

Who has placed the halter of time upon their necks, to swing them in the listless abysses of silence....?

O Never-Never-Forever....why art Thou?


O tender I-ness forgive me....O lovable I-ness forgive me....for my hand has shattered the mirror, and I can see thee not.

O hunger that begets creation, O wistful memory of myself, O transient I-ness, forgive me....for the probing finger has shattered the veil of illusion.

I have shattered the chimera of all Knowing....and all that I know is naught.


Time did I seize in the fingers of my mind, and that which seemed to move, as a phantom did I hold in my fingers....

The peoples of the earth did I see, all that had lived or will live, and their thoughts were upon their faces.

Beneath my feet did I seize space, and that which seemed afar was near, and beneath my feet I suppressed the mountains....and yet did the cool oceans rise harmlessly to my nostrils.

And in all this land there was not one sound, for my fingers held all time, and in time are the fields of motion. So that no atom stirred, nor did one audible wave afflict the ether.


For the blood of the Serpent is coagulated, and in its mind all thoughts are one.


And I saw the voices of men....and I saw the beautiful patterns of motion....but the world was as still as death.

And I saw beauty as it liveth....yet no color was upon the eye.

The rose upon the bush was only a pale weed, yet Red and Pink shook the shimmering twilight with their loveliness....and the soft perfume of memory tinted the void with its essence.

I saw the flight of the swallow, rolling across dimension like a silent surf.

And as I looked, I saw the emerald dye of the deep, drawn from the ocean's waves....and even the whiteness melted before the snow upon the mountaintop.


Plain was the picture. Plain was the picture for I had concentrated upon color and motion....and now they were no more.

Strange was the land for I had concentrated upon dimension until it waxed and waned, and that which seemed small was as great as that which seemed great.

The nightingale sang in the gloaming....but his beak is now silent....and yet his song liveth forever.


O friend of my childhood, O lovable I-ness, what have I done to my world? For I have turned my eye upon it and delivered it unto chaos!


And now I look upon the looker....Twice I see myself. Twice I see myself, and then I see myself no more.

I see myself as a suppressor of mountainous space and a conqueror of time. Mighty are my sinews, as I stand upon the mountain.

Then I see myself as an infinitesimal man in the infinitude of humanity....caught in the congealed blood of life.

I see this tiny man, happy, living, responding to illusions of color and motion and dimension, and happy in his response, knowing not the illusion of his indulgence in non-existent happiness.


And looking upon the tiny man, I see his joys leave him, for joy is a thing apart.

And looking upon him I see his response leave him because motion is a thing apart.

And seeing these things, my heart burns with love for existence.

Yes, I on the mountain, conqueror of illusion, now weep for the beauty of illusion.


And looking back into the panorama below, I, the mountained man, – I the consciousness absolute, see that the tiny man now no longer liveth....for life is a thing apart.

And since he no longer liveth, he cannot see me as I see him, nor can he see himself as I see him, nor can he ever know of his joys that are things apart....or know of his love which is now a thing apart.

And knowing his love and his longing for the pattern, I on the mountain bewail and sorrow in his loss.

Great is my anguish in his silence, great is my agony for his dissolution.

And feeling my agony, I on the mountain, know that I am the tiny man in the endless cavalcade.


And soon I see, looking ahead, that all my joys are not, that all my love is not, that all my being is not.

And I see that all Knowing is not. And the eminent I-ness melts into the embraces of oblivion.

It melts into the embraces of oblivion like a charmed lover, fighting the spell and languishing into it.


And now I breathe Space and walk in Emptiness. My soul freezes in the void and my thoughts melt into an indestructible blackness.


My consciousness struggles voiceless to articulate and it screams into the abysses of itself. Yet there is no echo.

All that remains is All.


My spark of life falls through the canyons of the universe, and my soul cannot weep for its loss....for lamentation and sorrow are things apart.

All that remains is All.


The universes pass like a fitful vision.

The darkness and the void are part of the Unknowing....

Death shall exist forever....

Nothingness is Everywhere....

Silence is forgotten....

All that remains is ALL.

О, Сон Снов, поведай мне, где Сновидящий?

О, Сон Снов из Снов, поведай мне, где Сновидящий?

О, Сновидящий, говори мне: в котором из этих Снов ты находишься?

О, Сновидящий, говори мне: ты грезишь в этом Сне, или ты – грезишь этот Сон?

О, Сновидящий, ответствуй мне: если ты глаголешь к себе, и слышишь звук cвоего голоса, и отвечаешь на него, то два ли это человека говорят или один только?

О, Сновидящий, ответствуй мне: сколько людей грезит твой Сон?


О, вечные пространства, чёрен ты или бел... Облечён ты в свет или мрак?

Отвечай мне,

Кто приходит в бодрствование,

Не ведая, не окажется ли бодрствование лишь иллюзией бодрствования,

И не окажется ли сон дверью в Абсолютное...

И не окажется ли сон пробуждением спящего...


Говори же мне,

Но только не звоном в моих ушах,

Коим неведомо, является ли подобная чуткость рассветом нового восприятия,

Или осуждением всего, что было реальным.


О, мир, где ты, ещё секунду назад липший к моим ногам?

Где я в пространстве?

О, любовь, где твои дети, – друзья моей юности?

Кто заморозил их в вечных льдах, так что в смертной памяти они встали словно статуи...?

Кто набросил петлю времени на их шеи, чтобы покачивать ими в равнодушных безднах безмолвия...?

О, Никогда-Никогда-Навсегда... зачем Ты есть?


О, нежное «я» прости меня... О, притягательное «я», прости меня... за то, что рука моя разбила зеркало и теперь я тебя не вижу.

О, голод, порождающий творение... О, томительная память о себе... О, преходящее «я», прости мне... то, что исследующий палец прорвал покров иллюзии.

Химера всего Познавания развеяна мной... и всё, что я знаю, – ничтожно.


Пальцами ума схватил я время, и его, представлявшееся как призрак неуловимым, в пальцах удерживал...

Увидел я людей земли, всех, живших и будущих жить, и мысли их были поверх их лиц.

Я обрёл место для ног, и оно, казавшееся далеким, оказалось близким, и ногами придавил я горы... и всё же холодные океаны, не причинив вреда, достигли моих ноздрей.

И во всей той земле не было ни звука, так как мои пальцы удерживали время, а времени – принадлежит сфера движения. Так что и атом не колыхнулся, ни одна звуковая волна не обеспокоила эфир.


Поскольку кровь Змея свернулась и все мысли в его уме стали одной.


И я видел голоса людей... видел красивые узоры движения... но сам мир был оцепеневшим как смерть.

И я видел самоё красоту, как она есть... хоть взор и не воспринимал цвета.

Роза на кусте была лишь невзрачной былинкой, но Красный и Розовый сотрясали мерцающие сумерки своим очарованием... и мягкое благоухание памяти сообщало зиянию свой аромат.

Я видел полёт ласточки, кружащей из стороны в сторону как беззвучный смерч.

И пока глядел, упивался изумрудным цветом глубины, словно заимствованным у морских волн... и сама белизна бледнела перед снегами на вершине горы.


Отчётлива была картина. Ясной картина была благодаря тому, что я сосредоточился на цвете и движении... и вот, их не стало.

Странной была земля, ибо я концентрировался на размерах, отчего они прибывали и убывали, и казавшееся малым было столь же велико, как и казавшееся большим.

В сумраке пел соловей... но теперь его клюв беззвучен... и всё же его песнь жива навеки.


О, друг моего детства, о, милое «я», что сделал я с моим миром? Ибо я вперил в него свой взор и погрузил его в хаос!


А теперь я рассматриваю наблюдателя... И вижу себя дважды. – Я дважды увижу себя, и потом уже не увижу. –

Вижу себя как сжимателя огромного пространства и завоевателя времени. Мощь моя велика, пока я стою на горе.

Затем вижу себя как бесконечно малого человечка в необъятном человечестве... пойманного в запёкшейся крови жизни.

Я вижу этого человечка, счастливого, живого, реагирующего на иллюзии цвета, движения и размера, счастливого в своих реакциях и не ведающего об иллюзии собственного самопотворства несуществующим счастьем.


И рассматривая человечка, я вижу, как его радости оставляют его, поскольку радость – сама по себе.

И рассматривая его, я вижу как его реакции оставляют его, поскольку движение – само по себе.

И при виде всего того, что само по себе, моё сердце пылает любовью к существованию.

Да, – стоя на горе я, покоритель иллюзии, рыдаю теперь над её красотой.


И оглядываясь на вид внизу я, человек горы, – я, абсолютное сознание, вижу, что человечек уже не живёт... так как и жизнь – сама по себе.

И поскольку он больше не живёт, он не может видеть меня так, как я вижу его, не может ни видеть себя, как я его вижу, ни знать о своих радостях, которые сами по себе... ни знать о своей любви, которая теперь – сама по себе.

И зная его любовь и тоску по привычному образу, я на горе оплакиваю и скорблю о его потерях.

Велико моё страдание от его немоты... велика моя агония от его распада.

И, охваченный мукой, я на горе знаю, что я и есть этот человечек среди бесконечной вереницы.


И скоро вижу, всматриваясь вперед, что всех моих радостей нет, что нет и всей моей любви, нет и всего моего существа.

И вижу, что всего Познавания – нет. И вздымающийся принцип «я» тает в объятиях забвения.

Он тает в объятьях забвения как покорённый любовник, – и борющийся с чарами, и тонущий в них.


И теперь я дышу Пространством и гуляю по Пустоте. Моя душа остывает посреди зияния и мысли сливаются с вневременным мраком.


Моё сознание борется с немотой, чтобы выразиться, и кричит в собственные бездны. Но эха нет.

Всё, что осталось, и есть – Всё.


Моя искра жизни падает сквозь ущелья вселенной, но душа не имеет возможности оплакать её утрату... ведь сожаления и печали – сами по себе.

Всё, что осталось, и есть – Всё.


Вселенные проходят как брезжащее видение.

Мрак и зияние – это часть Незнания...

Смерть будет всегда...

Небытие – Повсюду...

Тишина забывается...

Всё, что осталось, и есть – ВСЁ.

Как сделать петлю на петлю да птиц Как сделать петлю на петлю да птиц Как сделать петлю на петлю да птиц Как сделать петлю на петлю да птиц Как сделать петлю на петлю да птиц Как сделать петлю на петлю да птиц Как сделать петлю на петлю да птиц Как сделать петлю на петлю да птиц

Читать далее:




Поздравление юбилеем 60 лет начальнику




Основные понятия по вязанию спицами




Как самому сделать сироп шиповника




Поделка лисичка из ниток




Как из холодильника сделать кондиционер